— Понимаете, ведь он совсем хороший, добротный. У себя в комнате мужа выругаешь, так знаешь другой не услышит. Мало ли что промеж своих бывает.

А там неизвестно как, знаете, новые дома-то. Слышимость одна чего…

— Да не хайте. Сами не жили, так чего говорить. Во всяком случае ванная наверняка будет.

— Ну уж! Лучше бани всё равно нигде не отмоете грязь. Только я вам скажу: зачем такой дом сносить? Снаружи он ещё красивый.

Дед не вступал в разговоры домохозяек, а у себя говорил внуку:

Конечно, оно-то верно: дом добротный. Опять же если судить только о верхе. Ведь его делали под гостиницу, а низ же для прислуги. Тут вот и есть гнилость-то. Что с подвала взять? Опять, к примеру, двор… Тьфу! Но деду было жалко расставаться с домом, где прошла вся его жизнь. Здесь он стал

Афанасием Андреевичем, гражданином Семёновым не только почётным дворником, но и судебным заседателем. Относился он ко всему добросовестно, и его жёсткие, торчащие булавами в предложениях восклицательные знаки «Тьфу!» и «Стало быть!» никто не замечал в нём все видели Афанасия Андреевича, гражданина Семёнова.

Домоуправ и тот разговаривал с ним уважительно:

— Серьёзный вы человек, Афанасий Андреевич. Не слушайте домохозяек.

Добротный дом. Если этот верх держится на гнилом корню… то не мне вам объяснять, Афанасий Андреевич, к чему это ведёт. Вы ведь раза в два постарше меня. Сколько лет-то вам?

Семёнов-старший смущённо улыбался и, как-то весь подтянувшись, чтобы было видно: ещё молод для своих семидесяти трёх, отвечал:

— Семьдесят с гаком.

— Очень хорошо. Переедем, вам с внуком комнату на самом лучшем этаже первом. Вот!

— Оно-то, конечно. Коли так, я сам подумывал, а насчёт этажа, уж, пожалуйста, только повыше. Лучше бы на третьем.

— На лифте захотели поездить?

— Знаете, товарищ домоуправ, вам смешно, конечно. Но так надоело всю жизнь спускаться в подвал, хочется подняться повыше. Раз по пять в день за внуком пешком по лестнице ходил бы, верите?