— Азамат, хочешь, я тебе два чернослива дам? Если, конечно, ты уговоришь Синяка, чтоб он не лез…

— Да, попробуй отговорить! У него вечно руки чешутся.

— Ты тоже его трусишь?

— Я-то? Чего мне вдруг его бояться?

— Он сильнее.

Азамат сказал ничего не выражающим голосом:

— Пусть сильнее…

— Оттого ты и трусишь замолвить за меня хотя бы одно единственное словечко.

— Ты правильно придумал, что я не хочу. Ты, похоже, снова жаловался своему отцу на Синяка. А кто наушничает, того положено бить без разговоров. Ты еще, пожалуй, и на меня пойдешь жаловаться?

— С чего ты это взял? Мой папа ни за что не хочет связываться с твоим батей, это ты сам знаешь.

Шептун заискивающим голосом добавил:

— Я тебе три чернослива дам.

— А, иди ты со своими черносливами знаешь куда…

— Да еще вдобавок новый значок!

— Ты заруби себе на носу: у меня с животом полный порядочек.

— За новый значок любой бы согласился. Даже Земфира!

— Ну, сказанул так сказанул: ее, по-моему, ни за какие фрукты купить нельзя.

— А ты, смеха ради, ее спроси!..

Однако в это самое время послышался сердитый голос Сидора Айтугановича, отца Шептуна.

— Слазь-ка с забора, Камал, пока я за ремень не взялся! Кому сказано, штаны порвешь!

Для отца, разумеется, он все еще Камал, а для всей Последней улицы Камал уже давным-давно Шептун.

Ябеду колотили по древнему мальчишескому закону. Ни один случай, когда он наушничал на приятелей, не проходил для него даром. Последняя улица, самая справедливая во всем мире, считала: так-то оно лучше будет.