А второй раз смалодушничали, когда не сказали правду Физику и Математику. А Науки смогли бы надрать уши Синяку!»
И в самом низу, почти у земли, была еще одна корявая фраза, написанная, наверное, в большой спешке: «Это я стучался в твою дверь!»
«Кто же накатал такое? Мог бы, конечно, забор разукрасить бабасик, да он больной лежит. Тамарина мама не станет ввязываться в ребячьи дела. Физик и Математик исключаются. Почерк не тот».
Это мы-то дважды трусы?
Мальчишка чуть не задохнулся от злости. Подобных язвительных слов на заборах Последней улицы до сих пор никто не писал. По крайней мере на личном заборе Азамата. Такое тут впервые.
Всякие надписи появлялись: кто с кем дружит, кто кого, как кличет или высмеивает. Забор вроде стенной газеты был. Еще появлялись афиши про футбольные матчи, про встречи боксеров, про баянистов и плясунов. Всякое случалось читать, но про трусов, про дважды трусов никто еще, казалось, не додумался написать. Вот чудеса!
Первым порывом Азамата было тут же стереть с забора афишу, написанную углем. Чего она добрым людям мозолит глаза?
Но какая-то мысль удерживала его.
Про трусов прочитал еще раз, потому что с первого раза не поверил.
Удостоверившись, что его не обманывают собственные глаза, он резко обернулся. Не глазеет ли в это мгновенье тот самый человек, что в конце афиши приписал: «Это я стучался в твою дверь»?
Никто не стоял за ним, и никто не надрывался от смеха. Оглядел все окна домов — тоже никого. Понятное дело, все добрые люди спят воскресным утром. Даже Шептун не торчал на своем заборе.
В это время лишь один человек рыбачил на середине реки. Это Седой. Его папаху можно разглядеть за целый километр. Но он никакого отношения к Последней улице и к ее мальчишкам не имеет. Поэтому какой же ему расчет на чужих заборах писать?