Если уж в отце побеждало разрушительное начало, то даже ему, Азамату, приходилось туго. Когда Большой Сабир выходил из-под его власти, Азамату оставалось только одно — стоять неподалеку и глазеть на то, как старик крошил и ломал все, что попадало под руку. В такой миг мальчишке всегда хотелось взвыть от досады и обиды. Потому что он умел жалеть калитку почти как птицу.

В мальчишеских глазах, расширенных от ужаса, обычно застывало сосредоточенное отчаяние. Кто-кто, а Азамат понимал, что час расплаты наступит немедленно, сразу же после того, как старик протрезвится. И снова ему, как и многие разы до этого, на виду у всей улицы придется старательно чинить то, что накануне разрушал и ломал. Порою случалось и так, что починенная отцом скамейка или калитка выглядела куда лучше той, что была, но какое уж тут утешение?

Может быть, оттого, что у Большого Сабира были золотые руки, или оттого, что он имел покладистый характер, вся улица более или менее терпимо относилась к его некрасивым проделкам.

В тот день, когда Большой Сабир на виду у всех соседей стучал молотком или возился с рубанком, Азамат не совал своего носа на улицу, сам себя наказывал строгим домашним арестом.

Мальчишка здорово реагировал на насмешки, куда там, даже на косой взгляд, брошенный невзначай.

«Как будто минуло!» — только-только успел вздохнуть Азамат, как отец задержался перед воротами Сидора Айтугановича. Ни с того ни с сего стал обхаживать новенький почтовый ящик.

Надо же!

— Здрасьте! — вежливо, почти вкрадчиво заговорил Большой Сабир. — Помнится, и без подобных ящиков жили люди и притом получали письма в положенный срок.

На этот раз все что угодно могло случиться с почтовым ящиком. Разгром, пожалуй, никак нельзя было предотвратить, если бы вдруг где-то отчаянно не закричали:

— Человек на льду!