Порою Азамата подмывает прикрикнуть:

— Хватит, батя! Меняй пластинку!

Однако мальчишка не решается мешать отцу.

Если бы он не умел держать язык за зубами, то, пожалуй, много чего мог бы порассказать.

«Но телохранитель не продается и не покупается, — рассуждает он. — Потому что телохранитель как совесть…»

Большой Сабир не был задирой. Это точно. Но ни за что ни про что любил крушить и ломать то, что, по его мнению, мешало уличному движению или лежало поперек пути.

У него, между прочим, вечно чесались руки. Может быть, потому, что они были длинные?

Кто-кто, а Азамат отлично изучил повадки Большого Сабира. Стоило тому где-нибудь затормозить и начать вежливый разговор, например, с калиткой или почтовым ящиком, сразу надо было принимать срочные меры.

— Отец, оставим калитку в покое, — говорил обычно Азамат, хитро подмигнув, словно заговорщик. — Ты уж как-то с ней разговаривал…

Если и это не помогало, Азамат, смеясь через силу, подсказывал другое решение:

— На нашем пути есть одна калитка, до которой мы ни разу не добирались.

Азамат не умолял его и не хныкал перед ним. Тем более не канючил пощады для себя и для хилой калитки. В таком возрасте многое уже соображаешь. У отца все-таки покладистый характер.

— Тебе, калитка, зверски повезло, — говорил он. — Погоди, и до тебя черед дойдет.

Окраинная улица в послеобеденный час немноголюдна. Пешеходов раз-два — и обчелся. Если, конечно, кто-нибудь и попадался навстречу, то с великой готовностью уступал дорогу Большому Сабиру. А потом, остановившись, долго и сочувственно глядел им вслед. Такой взгляд не раз чувствовал Азамат на своей спине, будто дырку на пальто.

Азамат подумал, что ему немножечко повезло. Наверное, потому, что сегодня не так чешутся руки Большого Сабира. «Так, пожалуй, без всяких происшествий и до своего жилья доберемся», — прошептал он. И на всякий случай три раза сплюнул.