«Чернорабочий…» Слово-то какое брезгливое, высокомерное. Вспомнил, и сейчас противно стало.

Лёшка сплюнул за борт. Белый комочек утонул в белой кипени и умчался назад.

Посмотрим ещё, кто чёрный, кто белый, кто настоящий, кто «эх ты!»…

— Эй, ты! — окликнул с верхней палубы грубый голос Зозули. — Чего расплевался!

Море для моряка, что колодезь в деревне. Плевать за борт — невоспитанность.

Лёшка отпрянул назад, повернулся и встретился лицом к лицу с соседом. Он выглядывал в иллюминатор.

Каюта практикантов была на главной палубе и выходила иллюминаторами в открытый коридор правого борта. Палуба второго «этажа» нависала над коридором, словно крыша веранды.

— Койку прибирать не думаешь?

— Думаю.

— Живее! На завтрак опаздываем.

Лёшка равнодушно отмахнулся: человеку настроение испортили, а тут какой-то завтрак.

Он переступил высокий комингс и дёрнул ручку. Дверь не подалась. Лёшка дёрнул сильнее, ещё сильнее.

Сосед выглянул из каюты:

— Защёлку подними. Сверху, в уголке. Вот-вот. Впрочем, не закрывай, тепло на улице.

— На улице, — пробормотал Лёшка и пошёл застилать постель.

— Живее, на завтрак опоздаем! — опять напомнил сосед.

В рабочих брюках на лямках и разодранной на тощей груди тельняшке он выглядел забавно. Звали его Павел, а фамилия — Кузовкин.

В столовой команды людей было немного. Ночная вахта ещё не освободилась, утренняя уже поела и ушла. Первый стол от двери занимало непосредственное матросское начальство: боцман, старший матрос, старший моторист, артельный. Все гладко выбритые, причёсанные, в белоснежных рубашках с туго закатанными рукавами. И не подумаешь, что несколько часов назад они тащили тяжёлые мокрые канаты, ворочали бочки, орудовали гаечными ключами, сматывали промасленные стальные тросы.

У Павла развязался шнурок на ботинке.