Самородок обнаружить не удалось, и Неонила Николаевна, казалось, была искренне огорчена.

Таня слушала свою бывшую учительницу с горьким удивлением. Горько было оттого, что неистовой Неониле не понравилась песня. Удивление вызвала странная, необычная резкость тона, с которым был вынесен приговор.

Таня очень любила свою бывшую учительницу и сейчас проклинала только себя.

Но когда старушка сказала ей: «Ты могла бы стать избранницей судьбы, а гробишь свою жизнь на это, — неистовая Неонила постучала пальцем по коробочке со шприцем. — А на это способна любая. Тысячи, десятки тысяч», — девушка не выдержала. Хлопнула крышка пианино.

— До свидания, Неонила Николаевна.

— Танечка…

Но Таня уже бежала к калитке. Её потрёпанная нотная тетрадка осталась на пианино.

С аккуратным свёртком в руках Таня вошла в шумное помещение, где шёл приём передач для больных. В приёмные дни это единственный способ разнообразить больничную кухню. Родственники больных писали записки, умоляли непреклонных санитарок передать что-либо непредусмотренное специальным предписанием. Разговор в этих случаях был коротким: «Нет, и всё!»

По временам санитарки возвращались с ответами от больных и выкликали их родственников.

— Сорокина! Получите из тридцать второй.

— Солдатенко! Возьмите обратно сумку. Я вашей жене всё в тумбочку поставила. Она как раз уснула, так что письма не ждите.

— Консервы — нельзя!

— Колбасу — нельзя!

— Арбуз — нельзя!

В укромном уголке Таня написала на своём свёртке «Карташову А. Е. 3-й этаж…».

— Люся! В какой у вас палате Карташов?

— В четвёртой, — ответила молоденькая санитарка. — А зачем он тебе?

— Передачу принесла.

— Карташову? Ты что, спятила? Он вторые сутки ничего в рот не берёт. Его, наверное, скоро в психушку отправят.