На пороге застеклённой террасы деревянного дома, в котором жила бывшая Танина учительница пения, появилась медицинская сестра Маша.

— Скороходова Неонила Николаевна здесь живёт?

— Это я, — ответила неистовая Неонила.

— Пришла кордиомин делать. Из первой городской.

— Наконец-то! Вас Танечка попросила?

— У вас спирт есть? — Маша начала располагать всё необходимое для укола на столе с потёртой клеёнкой.

— Спирт? Откуда же он у меня?

— Эфир?

— Ещё чего!

— Ну йод, в крайнем случае одеколон.

— Йод, наверное, найдётся.

— Ватки там кусочек прихватите или бинтик.

— Господи! — донеслось из комнаты на террасу.

Маша долго ковырялась с ампулой, а Неонила Николаевна стояла рядом. Йод — в одной руке, вата — в другой.

— Ампулы какие-то стали выпускать из пуленепробиваемого стекла… Закатайте-ка рукав. Вату дайте мне. Вот так. Шприц стерилизованный, его на стол положить не могу. Откройте йод. Хорошо, — свободной рукой Маша прижала ватку к флакону. — А теперь взболтните! Прекрасно! Можете его закрыть. — Маша намазала йодом тощую руку неистовой Неонилы и ткнула в неё иглой.

Неонила вскрикнула.

— Ну-ну, — сказала Маша. — Не притворяйтесь. Это совсем не больно. Я в иной день по двадцать инъекций делаю. Если каждый будет орать благим матом, никаких нервов не хватит. Руки у вас — кожа да кости, колоть некуда… Завтра в семь часов утра.

— А как там Танечка поживает? — осторожно осведомилась бывшая учительница пения.

— Что ей сделается, — ответила Маша. — Живёт не тужит, чего и вам желает.

— Як ней очень привыкла…

— У нас все сёстры одинаковые. Не нравится — ходили бы в поликлинику.

— Ноги болят.

— Не обращайте внимания. Жизнь — это движение.

Оставшись одна, Неонила Николаевна подула на то место, куда был сделан укол, и опустила рукав. Потом подошла к пианино и проиграла несколько тактов Таниной песни, поглядывая в потрёпанную нотную тетрадку.