Больной недооценил Таниной злости. Шлёпанцы попытались изобразить чечётку.

— Хáди, милая!

— Хватит! За фикус придётся отвечать!

— Отвечу, Танечка, отвечу! — ликовал больной. — Я вам оранжерею из Москвы пришлю! Зимний сад! Да я в Москве…

— Знаю, товарищ Карташов, — резко перебила его Таня. — Вот в Москве бы и оперировались.

— Я доверяю только профессору Корнильеву!

— Тише! Три часа ночи. А я бы вам конструкторское бюро не доверила. Интеллигентный человек, а ведёте себя…

— Почему вы со мной так грубо разговариваете?

— Потому что терпеть не могу трусов.

— Ах вот оно что… — Больной сразу забыл про чечётку, помолчал, а потом как-то странно хмыкнул. — Представьте, я тоже, — сказал он и пошёл в свою палату.

Его уже не покачивало. И если бы не рука, прибинтованная к туловищу, можно было бы подумать, что он вполне здоров и даже молод. У двери в палату больной замедлил шаг и повернулся к Тане:

— А ведь я в вас, чуть-чуть не влюбился, сестрица. По-настоящему. На старости лет. Воздушное создание! Зефир!.. Вам бы штрафбатом командовать…

Таня растерянно смотрела на захлопнувшуюся дверь. Ей показалось, что, перед тем как войти в палату, больной снова сгорбился, сник.

Наутро возле зелёного ящика, в котором ещё вчера произрастал прабабушкин фикус, Таня рассказала профессору Корнильеву о ночном происшествии.

— С корнем! — добродушно удивился профессор. — Ну и здоров… А насчёт пальмочек и диванчиков он абсолютно прав. Этажом ниже — всё это уместно, не возражаю, а отсюда убрать, убрать немедленно! У нас ведь если затеют разумное, остановиться не могут. Эдак мне завтра на скальпель бантик нацепят… Кстати, Танюша, этот, как вы его назвали… патологический трус в Великую Отечественную был лётчиком-истребителем. Я его, голубчика, раз пять сшивал…

В служебном гардеробе больницы Танина сменщица Маша Старикова вертелась перед зеркалом.