— Вы с ума сошли!

Она вспорхнула на четвёртый этаж.

— Из-за тебя! — с досадой сказал хрипатому бывший лётчик-истребитель. — Я бы ей культурно на пять звёздочек дал.

— А я коньяк не пью, — ответил хрипатый, — у меня от него аллергия.

Таню клонило в сон, она поглядывала на часы и старалась как можно шире раскрыть глаза, чтобы не слиплись веки.

— Прости, Танечка, — защебетала Маша, хлопая ящиками стола. В один швырнула ракетку, в другом нашла гранёный стакан. — Знаешь, почему я опоздала?

— Потому же, почему всегда.

— Злючка… У нас опять перемены?

Маша пыталась выбить кефир из бутылки.

— Угу.

— Слушай, всюду блат! Этого с липомой в любой московской больнице могли соперировать. Нет, подавай ему самого Корнильева! Небось на третьем этаже отдельную палату предоставят, а там кровати в коридоре стоят. Из шестнадцатой жив?

— Жив.

Маша жевала булку, запивая её кефиром.

— Ну вот, опять на мою голову. Думала, может, его этой ночью вынесут, так нет, обязательно всё на моё дежурство приходится… Хочешь кефиру? Меня корнильевский тип попросил поллитровку купить. Представляешь, до чего обнаглел?!

— А ты? — насторожилась Таня.

— За кого ты меня принимаешь?

Перед тем как спуститься в служебный гардероб, Таня вошла в кабинет профессора Корнильева.

— Что-нибудь в шестнадцатой? — с тревогой спросил профессор, оторвавшись от рентгеновского снимка.

— Всё по-прежнему, — ответила Таня. — Я хотела спросить… Николай Александрович, ваш лётчик-истребитель пьёт?

— В каком смысле?

— В обыкновенном. Пьющий он или нет?

— Что вы, Танечка! Свои боевые сто грамм на фронте — это бывало. А так чтобы всерьёз — никогда.

После смены Таня обычно заходила в гастроном.