— Сто граммов масла, крупы манной полкило, сырок с изюмом, печенье «Школьное»…

Кассирша называла цены, щёлкал кассовый аппарат.

— И ещё… пол-литра «Столичной».

Таня произнесла последние слова с трудом. Кассирша была знакомая. Но та ко всему привыкла, а поэтому равнодушно бросила на блюдечко чеки, назвав общую цену Таниных покупок.

На полу отдельной палаты, которую, как предсказывала Маша, отвели бывшему лётчику-истребителю, валялся поднос и разбитые вдребезги тарелки. Больничный обед на вощёном паркете — не приятное зрелище. Выздоравливающий лежал на кровати, отвернувшись к стене. Возле него стоял профессор Корнильев. Молоденькая санитарка всхлипывала у двери.

— Бунтарь-одиночка! Ты и со мной разговаривать не хочешь? — спросил выздоравливающего профессор.

— Он в меня тарелкой запустил, — наябедничала санитарка.

— Я тебя в нервное отделение переведу! Допрыгаешься! — строго сказал Корнильев бывшему лётчику.

Выздоравливающий молчал.

— Его в психушку надо, — всхлипнула санитарка.

— А вы пойдите и умойтесь холодной водой, — приказал девушке профессор.

Санитарка вышла.

— Зачем ты её обидел? Хорошая девушка, — сказал профессор выздоравливающему. И опять не дождался ответа. — Может, тебе наша стряпня надоела? Так я же всё время старался, и до сих пор всё, что приносил, не встречало возражений. Постой… Ты, наверно, уже всё слопал? — Профессор заглянул в тумбочку. — Понятно. Решил объявить голодовку. Хотя бы предъявил требования.

Профессор пытался шутить и поэтому произносил несвойственные ему слова:

— Сейчас, Толя, самое время трескать за обе щеки. Иначе загнёшься. Тебе что, жизнь надоела?.

Корнильев задал этот вопрос между прочим, но выздоравливающий как будто ждал, когда его спросят о самом главном.

— Надоела, — сказал он. — А тебе нет?

— Вот оно что… — удивился Корнильев. — Представь себе, не надоела.