В эту минуту в столовую вошёл Под-Правитель. Это был худой человек со злобным и хитрым лицом изжёлта-зелёного цвета; и комнату он пересекал очень медленно, подозрительно глядя вокруг, как бы выискивая прячущегося где-то свирепого пса.
— Браво! — вскричал он, похлопав Канцлера по спине. — Ваша речь превыше похвал. Вы прирождённый оратор, дружище!
— О, ерунда, — скромно отозвался Канцлер. — Все ораторы, знаете ли, прирождены.
Под-Правитель задумчиво поскрёб подбородок.
— Да, это так, — признал он. — Я, признаться, об этом не задумывался. Всё равно, вы всё сделали правильно. Хочу сказать по секрету…
Тут он перешёл на шёпот, и поскольку я не мог больше ничего слышать, то решил пойти поискать Бруно.
Я нашёл малыша в передней, где перед ним стоял лакей в ливрее, от чрезвычайной почтительности согнувшийся едва ли не пополам и оттопыривший локти, словно рыба плавники.
— Его Высокопревосходительство, — говорил почтительный лакей, — находятся у себя в кабинете, вшсчство! — В искусстве произношения этого слога он и в подмётки Канцлеру не годился.
Бруно засеменил дальше, и я счёл за лучшее последовать за ним.
Правитель, высокий и величественный человек с важным, но очень приятным лицом, сидел по ту сторону письменного стола, сплошь покрытого бумагами, а на колене у него примостилась одна из самых миловидных и привлекательных девчушек, каких мне только доводилось видеть. Выглядела она на четыре-пять лет старше Бруно, но имела такие же розовенькие щёчки и искрящиеся глазки, такой же богатый чёрный волос, весь в завитках. Её живое улыбающееся личико было обращено вверх, к лицу отца, и восхищённому взору открывалась та взаимная любовь, с которой оба они — девочка, переживающая весну жизни, и её отец, находящийся в поре поздней осени, — созерцали друг друга.