«Что за драка? Что случилось с этим человеком?»- мельком подумал Вася.

А папа, не замечая шума и толкотни в вагоне, защищал маму плечами от пассажиров, с жаром продолжал рассказ.

Папа всегда такой, когда возвращается из командировки,- взбудоражен и несколько дней рассказывает маме о ней, и пока не «отпишется», ничто другое не волнует его…

Когда они вышли из метро и подходили к своему дому, папа озабоченно сказал:

- Успеть бы с очерком: ведь пять деньков осталось до отъезда.

- Я уже и билеты на поезд купила,- напомнила мама,- и резиновую шапочку для тебя, а для Васи новые плавки.

Папа съездил в редакцию, вернулся и ушёл в свою комнату, сплошь заставленную полками с книгами, журналами, справочниками, заваленную пожелтевшими, обтрёпанными подшивками газет. Мама не раз порывалась навести там порядок, но папа не разрешал и сердился: там был его, а не мамин порядок.

В этой комнате на письменном столе находилось главное «орудие труда» папы - пишущая машинка «Эрика». Без её металлического стука, то ритмично-спокойного, то прерывисто-лихорадочного, неровного, нельзя было представить папину жизнь. Итак, папа ушёл в свою комнату, и тотчас в ней воинственно застучала машинка, и стучала до вечера, до прихода мамы. Вася послонялся по двору в поисках приятелей - никого не было, все разъехались,- вернулся, а папа всё стучал и стучал. Вася никогда не читал его очерков и репортажей - они печатались в журналах непривычно мелким шрифтом и предназначались не для детей. Да и, признаться, некогда • было читать. За ужином папа был молчалив, ничего не спрашивал - всё, видно, думал о своём.

Когда Вася проснулся, за окнами пылало огромное солнце, раздавался радостный птичий щебет, а стук за стеной всё ещё был слышен, правда, не такой частый и воинственный, как вчера, а редкий, сомневающийся, спотыкающийся. Усталый.