— Винтовку! — решительно входя в тир, сказала бабушка.

И то ли от её командирского голоса, то ли от её сурового вида мрачный служитель тира вдруг вытянулся по стойке смирно, почти строевым шагом прошёл к пирамиде с оружием и, выбрав винтовку, почтительным голосом сказал:

— Лучшая. Центрального боя.

Бабушка привычно взвесила оружие в руке, сдвинула набок шляпу и, сказав нам пренебрежительно: «Смотрите…», — принялась стрелять.

Когда она сбивала, наверно, двадцатый по счёту бомбардировщик, а мы с Сиракузовыми в волнении обступили барьер, она вдруг отложила в сторону оружие, сказала:

— Хватит.

И полезла в сумочку за сигаретой.

Тирщик, за спиной которого висела предупреждающая табличка «Не курить», поднёс бабушке Василисе спичку.

Потом уже, когда, расхрабрившись, мы с Сиракузовыми зашли в тир одни, тирщик совсем не суровым голосом осведомился о здоровье бабушки.

— Ничего, — дипломатично ответили Сиракузовы, так как давно не видели бабушку и не знали, здорова она или нет.

— А диких лошадей она, случаем, не объезжала?

— Нет. А что? — опешив, спросили Сиракузовы.

— Во всяком случае, могла бы, — сам себе сказал тирщик и одобрительно посмотрел на винтовку, из которой в прошлый раз стреляла бабушка.

Сейчас же, угощая меня чаем, бабушка была озабочена не стрельбой и не лошадьми, а совсем другим: пуховыми кроликами, которых она собиралась разводить, и обоями. И то, и другое ей обещал шофёр монеткинского парка — наш дядя Борис.

— Только достанет ли?.. — сказала бабушка.

— А то нет? — сказал я и, вспомнив тирщика, спросил, не объезжала ли она когда диких лошадей.

— Нет. А что? — спросила бабушка.

Я сказал:

— Так просто.

И, поблагодарив за угощение, побыстрее поехал в магазин к Ферапонту Григорьевичу.