- Жалко... Сейчас никто не отпускает грехов. Что же Маринке делать?

- Как говорится, искупать вину.

- Искупать... Как она там?

- Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Ладно?

- Скажите, я вам нравлюсь?

- Гм... Ну...

- Я неточно выразилась, - поправилась она. - Я вообще могу кому-нибудь нравиться?

- Несомненно, и, наверное, очень многим... - Я все еще пребывал в растерянности.

- А для Золотова я только безделушка, которой можно хвастать перед другими. Ему самому безразлично, как выглядит женщина! Он так и говорит: "Мне все равно, пусть будет рожа овечья, ничего, прикроем!" Для него главное - тряпки, деньги... Если у какой-нибудь уродины двадцать платьев да все руки в кольцах, он ей будет пятки лизать и каждое слово ловить! А мне: "Знай свое место!" Я для него не человек, а лошадь, даже стихи про это написал! Он ведь еще и поэт!

- Какие стихи?

- О, там очень тонкая издевка! Мол, кто он и кто я! Если найду, дам вам почитать.

Марочникова разволновалась не на шутку, она глубоко дышала, лицо раскраснелось и приняло неожиданно злое выражение.

- А сам-то... Если бы вы знали, какое он ничтожество!

Она на секунду замолчала и устало махнула рукой.

- Ладно, не хочу сейчас об этом говорить...

- На допросе вы были настроены по-другому. И считали Золотова "нормальным парнем".

- Ну вы же меня спрашивали об убийстве... К этому он отношения не имеет. А мои впечатления и переживания к делу не пришьешь, вас же интересуют факты. И вообще, со следователем лучше не откровенничать...

- Если вы так расцениваете Золотова, то почему же продолжаете с ним... - я запнулся, подбирая слово, - дружить?

- Куда от него денешься? Он как паук - оплетает со всех сторон... Марочникова уткнулась лицом в спинку скамейки и заплакала. Плакала она тихо, но горько и безысходно...

Эти резкие смены настроения, быстрый переход от смеха к слезам и наоборот выдавали в ней натуру нервную, со слабым типом характера, вынужденную нести в себе какой-то тяжкий груз, который не с кем разделить.