Вода неуемными потоками низвергалась с прохудившихся небес и шумно неслась по выдолбленным в камне водосточным желобам. Здание храма на другом конце двора утопало в туманной мгле, его высокий шпиль терялся в дымке облаков. Хвойный аромат сосен, витавший в воздухе, примешивался к сладковатому запаху мокрой соломы. Если б не этот проклятый дождь, он не потерял бы столько времени и был бы дома уже сегодня вечером. А так и он, и лошадь дошли до крайнего изнеможения, много часов кряду пробираясь сквозь потоки ливня и грязи.

Вскоре вернулся привратник, тихо шлепая босыми пятками по гладкому дощатому полу галереи.

— Простите, господин, что заставил ждать, — сказал он, оглядывая Акитаду с ног до головы, потом, по-видимому, оценив одежду и меч, спросил: — Позвольте узнать, за какой надобностью приехал достопочтенный господин — почтить ли богов службой или в поисках крова?

— Боюсь, меня интересует только кров. — Акитада достал карточку со своим именем

— Какая честь для нас, господин, — сказал он. — Позвольте проводить вас к настоятелю.

Акитада украдкой вздохнул. Ему, измотанному трудной дорогой, сейчас было не до любезностей и не до чинных разговоров за чашкой фруктового сока, однако положение обязывало.

На этот раз монах зашлепал по галерее влево. После бесконечных переходов и коридоров он остановился перед простой, но отлично отполированной деревянной дверью. Ее открыл мальчик-служка лет десяти-одиннадцати. В глубине комнаты на небольшом возвышении сидел почтенных лет старец.

— Его преподобие Гэнсин, — тихо и с благоговением проговорил монах.

Щуплый, усохший старец почти походил на скелет, сморщенная кожа на его гладко выбритом черепе напоминала пожелтелую бумагу. На нем были темное шелковое кимоно и роскошная накидка из многоцветной парчи. Костлявые скрюченные пальцы, похожие на птичьи лапки, неторопливо перебирали бусинки янтарных четок. Глаза его были закрыты, веки казались почти прозрачными, а тонкие, плотно сжатые губы беззвучно шевелились.