Набрал гусенок в клюв воды, тут задела его крылом стрекоза. Прытка, быстра стрекоза, будто коза.

— Давай, гусенок, в пятнашки поиграем. Только, чур, я, стрекоза, первая пятнаю.

Заигрался Пашутка со стрекозой. Поздно вечером вернулся домой.

Стоит у порога гусенком. Как теперь превратиться в мальчонку? Пошел в огород, туда, где трава-лебеда. Повяла от жары трава-лебеда, полегла.

— Трава-лебеда, а как из гусенка мне превратиться? Ты ведь мне не сказала.

Ничего трава-лебеда не ответила, будто и не слыхала.

Не пошел Пашутка гусенком в дом, до утра дрожал под лопухами. Встал чуть свет, нашел в огороде ведерко — и на речку. Легко было ведерко, когда был Пашутка мальчонкой. Ох и тяжело ведерко для маленького гусенка! Едва до огорода доковылял, но воду всю донес, не расплескал.

Стал гусенок траву-лебеду поливать. Солнышко встало, в воде веселая радуга заиграла. Поднялась трава-лебеда, прошептала:

— Радуга-дуга, дай дождя!

Поднялась радуга в небо. Расписным коромыслом над речкой повисла. На коромысле два полных ведра. Пролился из ведер проливень-дождь. В речку пролился, на траву-лебеду, на бабкины грядки.

В дождевую лужу Пашутка глядит: «Все в порядке! И не надо никакого слова! Не гусенок я больше — стал Пашуткой снова!»

А уж бабка Анфиса дождику рада! Ей огород поливать не надо.

Бабка Анфиса Пашутку простила, первой морковкой его угостила.

МОХОВОЙ

Наступила зима. Вставила бабка Анфиса в окна зимние рамы.

Пришел из лесу старичок Моховой, настелил между рамами мох и остался во мху зимовать. Смотрит Пашутка: в окне старичишка ростом всего-то с кедровую шишку, волосы лохматые, лицо рябоватое, шапка из мха. А глаза из-под шапки как две болотные незабудки глядят. Тихо-неслышно ходит он в моховых мягких валенках — поливает герани на подоконнике.