Так и неделя прошла. Вторая миновала — и зима к концу. Ушел Моховой. Тихо ушел в моховых мягких валенках.

Пашутка не стал горевать: «Придет снова зима — придет Моховой зимовать».

Зима пришла — не заставила ждать. А Мохового не видать.

Не стелет он между рамами мох, не готовится зимовать. Бабка Анфиса сама мох настелила — все равно дует из окон и герани засохли.

Гости в дом не идут. Не несут новостей и гостинцев. Да не по ним скучает Пашутка. Он скучает по Моховому. Целый день не выходит из дому. В замерзшее окошко заглядывает. Ничего не видать.

Открыл Пашутка окошко, ступил на мягкий мох и очутился в лесу. Белый тот лес, ледяной. Сосны и елки — белые. И резные высокие травы — белые.

— Моховой! Ау! Моховой!

Откликнулось эхо, осыпался иней с травы:

— Я тут…

Увидел Пашутка под сосной Мохового. Шапка из мха снегом засыпана, белая. И лицо побелело от холода.

— Моховой, я пришел, Моховой…

Стал Пашутка у Мохового с шапки снег стряхивать. На руки дышать, отогревать. Успел Моховой только слово сказать.

Тихое слово Пашутке шепнул и растаял. Исчез вместе с ним ледяной белый лес. И засинело в окошке небо. И заалели герани высокими пышными шапками.

ТИСЛОЕ КЕСТО

Сидит дед Полешко на чурбачке у поленницы. Другой чурбачок в руках держит. Подбежал Пашутка:

— Что будешь делать?

— Ушат для кислого теста.

— Ушат — это легко. Это и я могу сделать.

— Попробуй.

Натесал Полешко гладких выгнутых клепок. Надо их друг к дружке подогнать. Не хватает у Пашутки терпенья. Тяп да ляп. Подогнал кое-как. Стянул обручем. Пришли ребята, стали звать Пашутку на горку. Пашутка и вовсе заторопился. Одно ухо к ушату приладил, где полагается. Другое чуть ли не к донышку.