— Но все-таки две открытки — это лучше, чем ни одной, — постарался успокоить его Крот.

— Если не считать вороха неоплаченных счетов из Берлина, Праги, Мадрида, Канна, Биаррица, Неаполя и Касабланки, причем реквизиты последнего счета навели меня на очень серьезные мысли и нешуточные беспокойства.

Крот негромко засмеялся. Нет, что ни говори, а помимо всего прочего (включая то, за что повзрослевший Тоуд и его посерьезневшие друзья могли с чистым сердцем поблагодарить юношу) Мастер Тоуд обеспечивал всю их компанию немалым числом тем для разговоров и поводов для обсуждений.

— Нет, я знаю, что он вполне может вести себя разумно и вежливо, — продолжал Тоуд. — Если он берет голову в руки, то поступает весьма достойно. Но сколько головной боли, сколько сердечных приступов стоили мне его «неразумные» шалости. Знаешь, Крот, я, наверное, старею на десять лет за каждый год, что он живет в моем доме.

Крот кивал, понимая, что Тоуд прав, хотя бы отчасти. В последнее время Тоуд-старший действительно располнел, ослаб, у него появилась одышка. Он даже пользовался выписанными врачом очками, чтобы читать самый мелкий газетный шрифт (разумеется, когда думал, что его никто не видит).

— Все мы стареем, — в утешение Тоуду сказал Крот.

И это тоже была правда. Годы приходили, проходили и уходили. Почти не менялись только Река, ее берега да Ивовые Рощи. Все остальные потихоньку старели. Рэт Водяная Крыса стал очень раздражителен и жутко сердился, когда что-то шло не так, как ему хотелось. Крота очень беспокоило, что его друг все чаще выглядит усталым и нездоровым.

У Барсука же, в свою очередь, стал слабеть слух, и все чаще друзьям приходилось прикладывать немало усилий, чтобы втолковать ему что-либо. Лучше всех это получалось у внука Барсука, жившего теперь вместе с ним. Барсук-младший как-то научился говорить достаточно громко, не переходя при этом на крик и не меняя интонацию.