И гордился Потапыч, что он не такой, как все. А услышал, что собирается черепаха записать свои сказки, и за сердце схватился:

«Э-эх, запишет черепаха сказки, и я уже ничем не буду отличаться от других: ведь их тоже помнить будут. Мне, чтобы в забытых не оказаться, нужно было стать хозяином рощи, а какому-нибудь Шакалу, чтобы прославиться, нужно всего лишь попасть в сказку черепахи Кири-Бум! Так не пойдет».

Потапыч вскочил и заходил по полянке.

– А почему ты думаешь, что твои сказки нужно записать?

– Потому что они добру учат.

– Не все. Ты иногда и чепуху рассказывала.

– Отберем лучшие. Почему, например, не записать мою сказку о Матрене?

– Так она же померла уже.

– А сказка о ней осталась. Помнишь ее? Нет? Ну так я могу напомнить, рассказать.

– Расскажи, послушаю, – сказал Потапыч, а про себя решил: «Буду хаять. Охаю покрепче две-три, увидит черепаха – плохие у нее сказки и, чтобы не позорить себя, откажется записывать их».

А черепаха уселась поудобнее на завалинке и, покачиваясь и поглядывая на помигивающие за ветвями деревьев звезды, певуче повела рассказ свой:

«Ничему не хотел учиться у медведицы Авдотьи медвежонок Ивашка. Бранит его, бывало, медведица:

– Лодырь ты, бездельник.

А Ивашка сердится:

– И как это ты все видишь? Это, наверное, потому, что я у тебя один.

И тут заболела медведица Авдотья и пригорюнилась – куда Ивашку девать. А соседка ее, медведица Матрена, и говорит:

– Давай его ко мне. У меня своих медвежат двое, а где двое, там третий не помешает.

Обрадовался Ивашка – среди Матрениных ребят его незаметно будет. Не делай ничего – и слова никто не скажет.

Переспали ночь. Собралась медведица завтраком медвежат кормить. Смотрит – ее Мишук и Машута заправили кровати, а Ивашка и не подумал. Как была она у него неприбрана с ночи, так и осталась.