Он сам поднес ему свои подарки, почтительно его приветствуя, и ему удалось умилостивить своего гостя. Бедняк показал себя великодушным, простил прислужника и остался жить у банщика. Узнал скоро и визирь, что в его деревне объявился царский сын, и сильно опечалился, что такой гость пришел не к нему, а к банщику. Решил он сам пойти к нему. Самозванный царевич сидел на мягком диване и важно курил трубку.

Визирь поцеловал кайму его халата и сказал: — Могучий царевич! Только что, к превеликому моему горю, я узнал, что ты поселился тут у банщика, а мною погнушался. Я, видно, впал в немилость у царя и у тебя, но, право, безо всякой вины. На это бедняк ответствовал: — Дорогой визирь! Я, право, не хотел, чтобы знали, кто я такой. Пока отец жив, я странствую по свету переодетый бедняком; но вот здесь, в кофейне, меня все-таки узнали. Пришлось мне, поэтому, открыть свое имя и происхождение и поселиться у банщика. Но будет, конечно, лучше и для меня и для моего отца-царя, если я перееду к тебе. И бедняк отправился вместе с визирем в его дом. Здесь гость занял самые большие и пышные покои и зажил по-царски. Столы были всегда накрыты, и слуги вносили без конца вкусные яства. От каждого бедняк отведывал только по кусочку, — как настоящий царевич, — а остальное оставлял нетронутым. Как-то визирь вошел в комнату и видит, что гость отвернулся, подпер голову, сидит, словно чем-то раздосадованный, смотрит через окно в сад и ничего не говорит. Визирь поклонился, и, как полагается, остановился на пороге. Он боялся подойти, пока царевич его не окликнет. Наконец, гость его спросил: — Кто это там, внизу, в саду? Не твои ли это дочери? Прояснилось чело визиря: — Да, мои дочери, господин, — ответил он. Бедняк тоже обрадовался и подозвал визиря к окну. — Вот, — сказал он, — эту, которая помоложе, ты можешь отдать за меня. Визирю было приятно породниться с царем, и он сейчас же велел справить свадьбу; пир шел целую неделю. Так шли дни за днями. Вдруг визирь вспомнил, что царю-то, ведь, ничего неизвестно про свадьбу своего сына.