— Гена!

Оля сидела на стволе старой березы, поваленной в грозу еще прошлым летом. Сучья обрубили и сожгли. Спилили на дрова и верхнюю часть ствола, ту, что потоньше. Но до могучего комля еще не добрались, и он лежал на берегу у тропинки, чернея наплывами и обрастая мхом. Тропинка вела к голубой дачке начальника лагеря, но Генка не сразу сообразил это и спросил:

— Ты чего сюда забралась?

— Так... Тихо тут.

— На полдник опоздаешь.

— Подумаешь!

Генка присел рядом. Здесь было и вправду тихо. Только гудел в высоком клевере шмель да вода плескалась о днище лодки, привязанной к мосткам. Оля сидела, подперев голову худыми руками, легкие волосы спутались от ветра, брови некрасиво сбежались к переносице.

— К начальнику? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ага... — выплюнул изжеванную травинку Генка. — Уже доложили?

— Ползикова на весь лагерь звонит!

— Ей-то откуда известно?

— Ей все известно! — недобро протянула Оля. — Что тебе будет, Ген?

— А ничего не будет! — тряхнул головой Генка, — Людмила только... — Он поморщился, как от зубной боли.

— Да уж... — сочувственно вздохнула Оля.

— Кричит... Фразы какие-то из книжек произносит... Несправедливо, главное! — Генка невесело усмехнулся. — А я сказать ничего не могу!

— Почему? — наморщила лоб Оля.

— Да стыдно мне! — почти закричал Генка. — Характер такой дурацкий! За нее стыдно, понимаешь? Стою, как ндпотик, губы себе до крови прокусываю, и все слова пропадают.

Генка замолчал и уставился куда-то за реку. Оля смотрела на него, и медленно разглаживалась складка между бровями, глаза стали светлыми и прозрачными.