Генке стало легко и весело. Закатное солнце вдруг засверкало на разноцветных стеклах веранды. Щеки и лоб у Людмилы позеленели, нос у Аркадия Семеновича стал фиолетовым, лицо начальника отливало медью, как у индейца из племени сиу-сиу.

— Молчишь? — сказал индеец, и в руках его блеснул томагавк. Это начальник раскрыл свой металлический портсигар. Вспыхнула и погасла спичка, облачко дыма растаяло под потолком.

— Долго они будут без вожатого болтаться? — медным голосом спросил начальник.

— Каждый день обещают прислать, — зеленым голоском отозвалась Людмила.

— А они пока весь лагерь растащат! — пожаловался фиолетовый Аркадий Семенович.

— Не растащат! — громыхнул начальник и зашагал по веранде.

Он ступал широко и твердо. Казалось, что крашеные половицы прогибаются под толстыми подошвами его ботинок. Генке нравилось, что начальник не признает ни резиновых тапочек, ни полукед, ни даже сандалет в дырочку. Не носил он и так полюбившуюся всем взрослым в лагере тренировочную форму. Было что-то солдатское в его рубахе с аккуратно закатанными рукавами, в отлично выутюженных брюках, в этих тяжелых ботинках. Он и курил по-солдатски, держа папиросу большим и указательным пальцами, так что вся она пряталась в ладони. Наверно, так курили на войне, ночью, чтобы не приметили с той стороны.

Генка вдруг подумал, что если бы не Людмила, он мог бы рассказать ему про ковбоев, про белые маски, про их «семерку», и начальник все бы понял и не стал говорить всякие скучные слова. И еще ему захотелось шагать с ним рядом куда-нибудь далеко-далеко, через лес, через поля и чувствовать на своем плече его теплую и тяжелую руку. Генка ждал, что начальник опять подойдет к нему, и он совсем близко увидит жесткие складки на выбритых щеках, насмешливые морщинки у глаз, редеющие на лбу волосы. Но начальник, заметив кого-то за стеклами веранды, ударом ладони распахнул раму и весело крикнул: