— Куда, Светка?

— На речку! — отозвался тоненький Светкин голос.

Генка вытянул шею и увидел таз. Большой круглый таз с бельем, важно покачиваясь, спускался по тропинке к мосткам. У таза были крепенькие загорелые ножки в пестрых трусишках и толстые ручки, крепко вцепившиеся в эмалированные края.

Как Светка удерживала на голове этот тазище с мокрым тяжелым бельем — было непонятно. Но таз, переваливаясь, как утка, двигался к берегу и при этом то ли напевал, то ли покрикивал что-то веселое.

— Видали хозяйку? — по-детски радуясь, спросил начальник, и лицо у него стало такое, что у Генки даже защекотало в горле.

«Все правильно! — уныло уговаривал себя Генка. — Она ему родная. А мы так... Довески!»

Теперь у него почему-то защипало в носу. Жалея себя и злясь на начальника, Генка принялся думать о нем все самое плохое, что только могло прийти в голову: «Живет на всем готовеньком! Зарплата, питание, солнце, воздух и вода. Светочка любимая под боком. А мы что? Принудительный ассортимент. Подарочный набор. Плевать ему на нас!»

Генка знал, что начальник по два-три раза в неделю мотается в город, утрясая всякие лагерные дела, что видит Светку урывками и чаще всего поздним вечером или даже ночью, когда та уже спит, но остановиться уже не мог и, желая только одного, чтобы прошла эта ненужная жалость к самому себе, все больше растравлял себя.

«На психологию берете. Думали, вправду все выложу? Как бы не так! Бегите к своей Светочке бельишко полоскать. Всякие там лифчикн-чулочки, трусики-носочки! Бегите, бегите!»

Начальник и впрямь тревожно поглядывал в сторону мостков. Случись это в другое время, Генка и сам бы побежал туда поглядеть, чтоб толстенькая симпатичная Светка не свалилась в воду. Но сейчас он только в упор смотрел на начальника, и тот, поймав его взгляд, вдруг подобрался и, шагнув к Генке, спросил: