Я включил фонарик, вдохнул поглубже и ступил внутрь.

По утлам тут же зашуршало и забегало. Чьи-то лапки протопали прямо по моей ноге, и я чуть не выронил все, что нес. Добравшись до буфета, я осветил пространство до дальней стены.

— Снова ты? — проскрипел он. — Я думал, ты ушел.

— Я вам кое-то принес.

Он открыл глаза.

— Аспирин, — пояснил я. — А еще двадцать семь и пятьдесят три. Весенние булочки и свиной шар суи.

— Ты не так туп, как кажешься, — проскрипел он.

Я перегнулся через буфет и протянул ему пластиковую коробочку. Он взял было ее в руки, но руки так тряслись, прямо ходуном ходили, и мне пришлось забрать еду назад.

— Силушки нету, — проскрипел он.

Я кое-как протиснулся за буфет. Присел на корточки. Поднес открытую коробку к нему поближе и осветил фонариком еду. Он окунул в нес палец Облизал его и застонал. Снова сунул палец в тущу и подцепил длинный бобовый росток в соусе. Высунув язык, он осторожно опустил на него это богатство и причмокнул. Потом он вылавливал кусочки свинины, грибов, засовывал в рот булочки. Красный соус стекал с губ на подбородок и дальше, на черный пиджак.

— А-а, — стонал он. — О-о-о…

Так, наверно, стонут от любви. Или от боли. А может, от того и другого вместе. Я поднес коробку еще ближе.

Он все окунал туда пальцы, лизал, сосал, чавкал, чмокал. И стонал.

Обсосанные пальцы стали толстыми, как сосиски.

— Клади аспирин.

Я положил в соус две таблетки. Он их мгновенно выудил и проглотил.

И начал рыгать. Рука его снова скользнула вниз, на колено. Голова со стуком откинулась.

— Двадцать семь и пятьдесят три, — прошептал он. — Пища богов.