Я поставил коробочку на пол и посветил на него самого. Бледное лицо все было в мельчайших складочках и трещинах. Из подбородка торчало несколько тонких, бесцветных волосков. Соус засох на губах, как спекшаяся кровь. Когда он снова открыл глаза, я увидел, что его белки испещрены густой сетью красных жилок. От него пахло: пылью, старой одеждой и задубелым потом.

— Нагляделся? — прошелестел он одними губами.

— Откуда вы взялись?

— Ниоткуда.

— Тут скоро все выкинут. Что вы будете делать?

— Ничего.

— Что вы станете…

— Ничего, ничего. И еще раз — ничего.

Он снова закрыл глаза.

— Аспирин оставь здесь.

Я снял крышечку и поставил пузырек на пол, отодвинув в сторону какие-то твердые шарики. Взял один в руку, посветил. Крошечные косточки вперемешку с мехом и кожей. Все засохшее.

— Что разглядываешь?

Я бросил шарики на пол.

— Ничего.

Дрозд на крыше пел все громче.

— К моей сестре ходит доктор. Хотите, я приведу его к вам?

— Никаких докторов. Никто не нужен.

— Кто вы?

— Никто.

— Могу я чем-то помочь вам?

— Нет.

— Моя сестра очень больна. Она еше грудная.

— Младенцы! Соски, сопли, слезы, слюни.

Я вздохнул. Разговор зашел в тупик.

— Меня зовут Майкл. Принести вам еще что-нибудь?

— Ничего. Двадцать семь и пятьдесят три.

Он снова рыгнул. Изо рта у него пахло. Не только китайской едой, но всей дохлятиной, которую он ел все время — мухами, пауками… Вдруг в горле его что-то забулькало, и он наклонился вбок, будто его сейчас стошнит. Я придержал его, чтобы он совсем не свалился. На его спине прощупывалась какая-то неровность, что-то твердое. Он сильно рыгнул. Я старался не дышать — так от него воняло. Зато я провел рукой по его спине и обнаружил над другой лопаткой такую же выпуклость. Словно под пиджаком была еще одна пара рук, только сложенных. Но в них была упругость: вот-вот распрямятся.