— Никогда! — ответил Никанор Иванович, окидывая хозяйским взглядом зал. — Мой шкаф не занят?

— Держу для друга. Пиджак свой там повесил.

— Спасибо, Василич!

— Ты погоди, Никанорик! Расскажи чего-нибудь.

— Да чего расскажешь? Животным, говорю, тяжело стало на белом свете.

— Это ты — в точку, — сокрушённо потряс головой Василич. — Додумались коров, не выпуская из хлева, эксплуатировать. Да я кому хошь в глаза скажу… Тут ко мне и начальники ходят. Раньше и пастух тебе с рожком. Дудит приятно. Коровы гуляют, разные травки кушают. Разве такое молоко было? А теперь корова как бы молочный агрегат. В неё корму фабричного, а она в отместку — фабричного молока. Ладно бы земля была занята, а то ведь сколько земли-то брошенной.

— Я и говорю, — поддакнул Никанор Иванович и, кивнув раздумавшемуся старику, пошёл раздеваться.

— Шайку-то у меня возьми, чего по бане будешь рыскать! — крикнул ему Василич.

Любимое место, светлое, возле окошка, было занято. Здесь мылся крутоплечий дядька, белоголовый, черноглазый.

Никанор Иванович занял место рядом. Загляделся на дядьку.

— Ты чего? — спросил тот.

— Смотрю, голова белая, как у маленького. Приглядываюсь: может, седой.

— Да нет, не седой. Белый.

— Вот я и гляжу. Редкий волос.

— Чего же редкого, ты сам такой же!

— У меня голова потемнеет. Мамка говорит, она в малолетстве тоже была, как я, а потом волос потемнел.

— А ты чего ж, в парную ходишь? Судя по венику.

— Без парной в бане делать нечего. Всю дурь недельную выпаришь — и легко.

— Много ли в тебе дури-то, в маленьком таком?

— Во мне-то немного. Да ведь не один я парюсь.

— Ишь ты! — восхищённо покрутил головой сосед. — Ты завсегдатай?

— Кто?

— Завсегдатай. Постоянный, стало быть, клиент.

— С семи лет хожу. А теперь десять.

— Завсегдатай. Хорошая у вас баня.

— Баня старая. А парилке цены нет. Знающие люди говорили. Пошли, если хочешь?