Там-то, в Париже, у них с Пом все и разладилось. До этого Пом вела себя безупречно. Она была так добра и внимательна к нему, что Пёс считал её вполне приручённой. «Должно быть, у неё когда-то уже была собака, – думал он, – и эта собака превосходно её воспитала!»

Нет, до этого у Пом никогда не было животных. Это он понял сразу, едва оказался в парижской квартире. Там сроду никаких собак не бывало. Как, впрочем, и кошек и птиц. От них остался бы хоть какой-то запах. А квартира пахла человеком и больше никем. Нет, Пёс очень скоро все понял: Пом взяла его из приёмника потому, что такой у неё случился каприз. А теперь, вернувшись домой, к своей комнате, своим игрушкам, друзьям, привычкам, она потеряла к нему всякий интерес.

Если бы квартира была настоящим домом, при котором есть сад, всё это было бы не так важно. Пёс мог бы весь день оставаться на улице. Ему немного и надо было, чтоб не скучать: несколько птичек, ветер в листве, два-три подозрительных звука, чтоб было на что полаять, чей-нибудь след, запах оттуда, другой отсюда, чтоб было к чему принюхаться, – время и проходило бы незаметно. Вот только у парижских квартир снаружи ничего нет. Вся жизнь проходит внутри. А внутри весёлого мало. Во-первых, тесно. А для собаки ещё теснее, чем для человека. Из-за всяких запретов. Нельзя залезать ни на диван, ни на кресло, нельзя лежать на ковре в гостиной (а ковёр в гостиной – это, считай, вся гостиная! ), нельзя заходить в комнату Потного и Перечницы… Остаются прихожая (два квадратных метра), крохотная кухня (когда там не возится Перечница), коридор (где того и гляди кто-нибудь наступит) и комната Пом (только не ночью). Но Пом-то как раз и не хотела, чтоб Пёс оставался у неё в комнате.

– Пошёл вон, дай поиграть спокойно, займись чем-нибудь сам.