И сказал Храбрикову:
- Тол я тебе выпишу, а вертолеты в твоих руках.
Храбриков не кивнул, еле заметно прищурил глаза, ничего не сказал, а через сутки, в сумерки, когда Кирьянов окончил служебные дела и хотел было выйти прогуляться, появился на пороге с большой бельевой корзиной, плотно укутанной холстиной. Деловито прикрыв дверь, Храбриков тряпицу откинул, и Кирьянов увидел рыбу, прекрасную рыбу, уложенную ровными рядами.
- Экий ты мастак! - удивился Кирьянов, радуясь в душе, что не имеет к этой рыбе никакого отношения, за такое даже его по головке не погладят, теперь ведь в самой глухомани найдутся прокуроры, а сам сказал: - Куда ж ее столько?
- Полагаю, Петр Петрович, - снимая картуз и стирая пот с лысины, ответил Храбриков, - ушицы я вам и без того сготовлю, отдавать же в столовую - рисково, так как дело незаконное, даже можно сказать, подсудное. Потому предлагаю, чтобы дали вы мне адресок вашей семейки, письмецо и разрешение - устное, конечно, - слетать до станции и отправить корзинку с поездом к вам домой.
- Ну, это ты загнул, - удивился Кирьянов, - до станции без малого триста километров да обратно триста.
- Зато рыбкой своих обеспечите, - улыбнулся Храбриков, - а насчет километров не беспокойтесь, у нас большая экономия.
Кирьянов еще раз пригляделся к этому щуплому мужичонке, лысому, обросшему щетиной, и ему жаль стало его - жаль стало неоцененную преданность этого человека, хорошего в общем-то работника, его хлопоты, его всю эту доброжелательную суету, и он ответил:
- Ну, как знаешь. Хозяйничай сам, раз сэкономил, но меня в это не вмешивай.
- Хорошо, - засуетился Храбриков, - будет сделано и так, Петр Петрович, - но письмо домой и адрес жены у Кирьянова забрал, исчез в полутьме.
Еще через день Кирьянов получил от жены восторженную, полную намеков на какую-то секретность телеграмму, усмехнулся, одобрил Храбрикова, его четкую работу, а главное - одобрил экспедитора за то, что тот как бы выключил его, Кирьянова, из этого дела, все сделал без него. Это было свидетельством действительной преданности, а преданность, считал Кирьянов, надо ценить, и положился на Сергея Ивановича.