Солдат ничего! Шагает!

Вдруг задрожала земля под копытами да под колёсами. Нагоняет солдата карета о шести лошадях цугом.

Орешек — на обочину, пропускает поезд. А возница лошадей вдруг осадил да и машет солдату: становись на запятки, домчу.

Коли приглашают, чего упираться.

Вскочил Орешек на запятки, гикнул возница на лошадей. Они и взялись с места. И понесли. Да так, что ветер в ушах, как щенок, скулит, жалуется. В глазах рябит. Колёса уж и не крутятся, юзом пошли. Карета по дороге, как по морю, с боку на бок переваливается. Заденет за куст какой — не приведи господи, что будет. Щепы не собрать.

Зажмурился Орешек. И сразу тихо стало. Ветер улёгся.

Глаза открыл — небо, солнышко.

Смотрит, что за оказия!

Сидит он в вороньем гнезде, на вершине высоченной сосны, на самом краю леса. На той самой опушке, где с Малашей-милашей расстался.

Делать нечего.

Слез с дерева.

Смолу с рук ободрал да и пустился в путь той же дорогою.

Шибко осердясь на себя, шагал. А как не сердиться? Попался на проделки Лешего. Кому-кому, а солдату такая промашка — обидная.

Пора бы и на привал, солнце в зените, да Орешек упрямится, шагает.

И нагнал мужичонку на телеге.

— Далеко ли, служивый, путь держишь? — спрашивает мужичок. Корявенький такой, бородёнка запущена, глазки заспанные.

— Домой иду, — говорит солдат. — Матушку проведать.

— Садись, подвезу.

— А чего ж не сесть?

Сел солдат в телегу. Заскрипели. Скрип да скрип. Скрип да скрип. Кинуло Орешка в сон. Только клюнул — посвежело. Воздухом потянуло. Зевнул Орешек. Смотрит — в том же вороньем гнезде сидит.

— Ну погоди, дедушка! — говорит Орешек. — Будет и на моей улице праздник.

Слез с дерева и опять пошагал, по той же дороге малоезженой.

Далеко ушёл.

Поредел тёмный лес. Там поляна, здесь поляна. Смотрит — лошадь пасётся.