Ошарашенный Бурун вылетел из колодок, ухватился за фонарную решётку и, боясь опустить ноги, словно летучая мышь, повис под потолком. Пароходик подбросило.

— Кажется, начинает покачивать, — заметил в рубке молодой штурман Безветриков, по прозвищу Тютелька в тютельку, который любил необыкновенную точность. — Полбалла есть!

— Да, вы правы: на балл меньше или на балл больше! — согласился штурман Ветерков, по прозванию Милей больше, милей меньше.

— Магнитит! — рассуждал боцман, качаясь взад и вперёд.

В это время сбоку открылась дверь машинного отделения.

— Ты что это раскачиваешь судно? — удивился машинист Мишкин.

— Магнитит! — показал глазами на палубу Бурун.

— Да ну? — ещё больше удивился Мишкин.

Он нагнулся, приложил к палубе большой палец, и на нём оттиснулся толстый слой краски. «Магнитит», — усмехнулся Мишкин и закрыл дверь.

Бурун косо посмотрел вниз, приподнял пятку, припомнил свой сон… Потом раскачался и, разжав пальцы, пролетел через весь коридор. Он ещё раз осмотрел палубу и опустился на ступеньки.

А в десяти шагах от коридора, на краешке трюма, дремал Солнышкин. Над ним светили южные звёзды, а из его рук всё уходили к Антарктиде цветные корабли.

НУЖНО ЗАКАЛЯТЬСЯ, ПЕРЧИКОВ!

Солнышкин проснулся оттого, что кто-то больно ухватил его за щеку и тянул неизвестно куда. Он завертелся от боли. К щеке присохла кисть, которую он дёргал то вниз, то вверх.

Солнышкин скатился к умывальнику и, пока спала команда, усердно оттирал краску.

Когда захлопали двери кают, он вышел в коридор.

У машинного отделения Бурун показывал Федькину и Петькину то на потолок, то на палубу, к которой примагнитились его колодки, и рассказывал приключившуюся с ним историю.