Толстуха Матильда молчала.

Люба проснулась. «Трезвон» не подавал голоса. На улице было еще темно. Люба зевнула, повернулась на другой бок и закрыла глаза… А сон продолжался.

Все еще прижимая к груди деревянную куклу, Люба прошла по длинному и темному, словно прорубленному меж домами переулку, свернула за угол и по узкой винтовой лесенке поднялась на последний этаж незнакомого дома.

Остановилась перед по­косившейся дверью. Подумала немного… И, толкнув дверь, шагнула через порог.

Луна, похожая на круглый сыр, разрезанный по­полам, освещала внутренность чулана. Через окно открывался вид на ночной город.

Чулан был завален всякой рухлядью. В углу рас­положился полуразвалившийся сундук с медными углами. Разбитая глиняная утварь была свалена в ку­чу. В окно выглядывало чучело высокого белого журавля. Лунный свет заставил его стеклянные глаза блестеть так, словно журавль был живой.

Люба присела на старый сундук. Щелкунчик ле­жал у нее на коленях. Неизвестно почему Люба вдруг заплакала… Она достала из кармашка платок, чтоб утереть слезы. Крупная слеза, будто тяжелая капля с карниза, упала на лицо деревянного солдата; Люба вытерла глаза и высморкалась. Внезапно в тишине послышался слабый голос:

– Было бы хорошо, если б ты вытерла и мое лицо!

Люба в изумлении оглянулась:

– Кто бы это мог быть?

– Я здесь… Я у тебя на коленях! – произнес тот же голос.

Люба вскочила и испуганно попятилась к двери. Кукла упала.

– Не уходи,– жалобно попросил ее тихий го­лос.– Погоди, Люба… Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня одного!

Девочка остановилась. Да, несомненно, это был голос деревянного солдата.

– Ты боишься меня? Ты думаешь, я причиню те­бе зло?

Люба молчала. Она никогда не видела кукол, произносящих слова вот так, по-настоящему.