Никто, однако, не обращал на пса никакого внимания. Все поглощены были разгорающимся боем. Впрочем, бой потух, не успев как следует разгореться. Командующий силами интервентов, которые защищали позиции у Горелой сосны, вскочил на ноги и закричал на чистейшем русском языке, даже окая по-архангельски:

— Это всё неправильно. Я так боле не стану.

Командир отряда красных, занёсший было шашку над головой врага, закричал, с досадой опуская оружие:

— Как так не станешь? Чего это неправильно?

— Ещё бы правильно, когда вас вона семеро, а у меня того и всего, что один Минька. Хитры тоже.

Говоривший повернулся к своему отряду интервентов, состоявшему из девятилетнего Миньки, и скомандовал:

— Собирай, давай, гранаты. Боле не воюем.

— Это как же не воюем? — вскинулся Глебка. — Выходит коли так, ты сдаёшься?!

— Держи карман шире. Как же, — угрюмо буркнул главарь интервентов и вытер нос рукавом латаной рубахи. — Больно мне надо сдаваться.

— Значит сдрейфил окончательно? — спросил с презрением Глебка.

— Сдрейфил, сдрейфил! — закричали красные бойцы, поддерживая своего командира. — Слабо, небось, стало.

— Ничего не слабо, — огрызнулся командующий отрядом интервентов, — не хочу боле и всё. Так играть неправильно.

Глебка смущённо хмыкнул. Гнев его прошёл. Он понимал, что в сущности говоря, жалобы Степанка на малочисленность отряда вполне справедливы. Конечно, у него в шесть раз меньше солдат, чем бойцов у Глебки. Но что же делать? Каждый раз, как ребята начинают играть в войну и делятся на партии, все хотят быть только красными бойцами. Никто не желает идти в камманы, как презрительно кликали на севере англо-американских интервентов. Нынче едва уломали Степанка и Миньку быть камманами, но в последнюю минуту и они вот пошли на попятный и испортили всю игру.