— Есть у нас и покрепче Спартака, — усмехнулся отец.

Глебка задумался. Всё это было странно и не вполне понятно. Неужели то, что говорил отец, правда? Да, конечно же. Разве отец станет зря говорить. Но если это правда, тогда…

Глебка порывисто схватил отца за руку и спросил скороговоркой, как всегда говорил, когда волновался:

— Значит и восстание будет опять?

— Будет, — кивнул отец и, положив большую тяжёлую руку на Глебкино плечо, прибавил: — Обязательно будет.

В голосе его была не только твёрдая уверенность, но и угроза. Похоже было, что, говоря с сыном, он говорит ещё с кем-то, с кем спорит, кому угрожает этим будущим восстанием, к кому обращает глядящие поверх Глебкиной головы тёмные сумрачные глаза.

Глебка не знал и даже не подозревал, с кем спорит и кому угрожает отец, но слова отца волновали и будоражили. Шергин долго шагал по сторожке сумрачный, насупленный, молчаливый… Шёл к концу четырнадцатый год — первый год жестокой и губительной войны. Весной следующего года отца забрали в солдаты, отправили на германский фронт, и о нём не было никаких вестей.

Слабосильная лесничиха, оставшись одна с двумя детьми, еле перебивалась, работая судомойкой на станции в буфете или батрача у кулака Мякишева в соседней деревне Воронихе. Жили впроголодь, всё ожидая, что пройдёт лихолетье и настанут добрые дни. Но время шло, а легче не становилось. Так и не дождавшись добрых дней, мать Глебки, а вслед за ней и младшая сестрёнка умерли в шестнадцатом году от сыпняка.

Хлебнул в эти дни Глебка горького с лихвой и, может статься, вовсе сгинул бы, если б не дед Назар, приютивший осиротелого мальчонку. Он и помог Глебке дотянуть до семнадцатого года, когда вернулся отец.

Отец явился на станцию как вестник и носитель больших жизненных перемен.