Мои спутники стали рассуждать, строить догадки:

- Красивое слово "блокада".

Наверно, слетело с плаката?

- А может быть, в мире есть остров "Блокада"?

- А может быть, это названье фрегата?

- А может, тайфун с катастрофой кровавой?

- А может быть, имя девчонки кудрявой?..

Я понял, что на сцену моего Театра должен выйти персонаж, который лучше других объяснит сегодняшним людям, что такое "блокада". Передо мной в сознании прошла целая галерея блокадных образов: старушек с пергаментными лицами, парней, заросших щетиной и сгорбленных, как старцы, женщин с жертвенностью во взгляде, стариков, полуживых-полумертвых. Они прошли перед моими глазами, и каждый произносил посиневшими губами: "Я и есть блокада". Но я выбрал другой образ, который был ближе мне.

Я вспомнил о девчонках, вчерашних школьницах, которые стали бойцами, солдатами и вместе с нами, мужчинами, очутились около зенитных орудий, чтобы защитить родной город от воздушных налетов. Их нежные лица еще не успели огрубеть от солдатской жизни. Девочки-солдаты еще не совсем отвыкли от дома и во сне жаловались маме на трудную жизнь. А потом шли на пост. Недоедали, недосыпали. Бедные мои!

Это им я посвятил стихи:

Пройдут года, и вот однажды вечером

Вдруг спросит дочка, перестав играть:

"А верно, мама, ты была ефрейтором

И не боялась из ружья стрелять?"

Ты дочку приласкаешь и пригреешь,

Посадишь на колени и тогда

Расскажешь ей про нашу батарею,

Про всех про нас, про трудные года.

Расскажешь ей, как мерзла на разведке,

Как исправляла линию в метель.

Покажешь ей со звездочкой беретку

И старую, потертую шинель.

А дочка тихой и серьезной станет,

Потертые погоны теребя,

И вдруг пилотку на себя натянет,

Чтоб быть хоть чуть похожей на тебя.

Теперь эти девочки даже не мамы, а бабушки.