Отмолился мордвин, грудь заскреб. Смотрит Лушников - на грудке у Буракова какой-то поросячий сушеный хвост на красной нитке болтается.
- Энто что ж у тебя, землячок, за снасть?
- Корешок, - говорит, - такой, сумбур-трава.
- А на кой он тебе ляд, что ты и на войну его прихватил? От шрапнели, что ли, помогает?
Осклабился Бураков. В ночной час в сонной палате и мордвину поговорить хочется. Пошарил он глазами по койкам, - тишина. Солдатики мирно посапывают, хру да хру, - известно, палата выздоравливающая. Повернулся к Лушникову мочалкой и заскрипел:
- Сумбур-трава! На память взял, пензенским болотом пахнет. По домашности первая вещь. Сосед какой тебе не по скусу, хочешь ты ему настоящий вред сделать, чичас корешок водой зальешь и водой энтой самой избу в потаенный час и взбрызнешь. В тую же минуту по всем лавкам-подлавкам черные тараканы зашуршат. Глаза выпьют, уши заклеют, хочь из избы вон беги. Аккуратный корешок!
Сел Лушников на койку. Не во сне ли с лешим разговаривает? Ан нет, мордвин самый настоящий, - подштаники казенные, лазаретное клеймо сбоку, все честь-честью.
- А выводной корешок-то у тебя есть?
- Какой выводной?.. Из воды его ж и вынешь, - просуши, да на черной свечке подпали, - все и сгинут. Таракан не натуральный!
Взопрел даже Федор с радости, потому толковый солдат сразу определит, что к чему принадлежит. Умоляет, стало быть, Бураков: дай да отдай, зачем тебе, лисья голова, энтое снадобье? Ты, мол, домой вертаешься, у себя на болоте сколько хошь найдешь, а мне на войне, почем знать, во как пригодится.
Отпихивался мордвин, отпихивался, а потом и сдался.
- Ладно, Лушник.