Но ничего этого я уже не слышал. Я слышал только ликующий, бушевавший в груди напев: "Гей-гей-гей, бо-о-тинки!" (В те дни была у нас в обиходе такая песенка, мы пели ее в самые сумасшедшие минуты.)

Через десять минут после подписания договора я вылетел из дома Кастельнуово со скоростью паровоза, прорывающегося сквозь туннель. Я мчался по улице Цфания, неся на вытянутых перед собой руках хорошо упакованную обувную коробку, обернутую тонкой подарочной бумагой и перевязанную голубыми ленточками.

Если судить по надвигавшимся сумеркам и прохладе, то оставалось примерно полчаса до темноты и до ужина. У нас на заднем дворе, среди естественного ландшафта, я соберу железнодорожное полотно, прокопаю извилистое русло, заполню его водой, и состав будет пересекать эту реку по мосту. Я возведу горы, углублю низины. Под корнями нашей смоковницы я проложу туннель, и оттуда протянется новое железнодорожное полотно — по диким зарослям до самой пустыни Сахары и дальше — к верховьям реки Замбези, к земле Убанги-Шари, через саванну и непроходимые леса, куда еще не ступала нога белого человека.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. "КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ"

Я вступаю в единоборство с давним врагом, жестоким и хитрым, который ни перед чем не остановится. Мне приходится, избегая кровопролития, прокладывать путь сквозь темные сети коварства и даже укрощать дикого зверя.

Да, время, если судить по надвигающейся темноте и прохладе, приближалось к ночи и к ужину. На углу улицы Иона я задержался на секунду, чтобы прочесть на стене новый лозунг, написанный жирными черными буквами. Еще позавчера утром никакой надписи не было, и вот вдруг — лозунг против англичан и против Давида Бен-Гуриона. Написано якобы в рифму, но с жуткой грамматической ошибкой: