— Это не его дело! — сказал я тихо, но твердо. Но в ответ Гоэль Гарманский схватил меня за рубашку, смял ее в своем кулаке, тряхнул меня изо всей силы и два-три раза толкнул на забор. При этом он не проявил ни особого зверства, ни каких-либо иных чувств, он тряс меня так, как трясут зимнее пальто, выбивая из него пыль или запах нафталина. После этого, словно озабоченный моим состоянием, он спросил:

— Может, теперь он заговорит, а?

— Хорошо, хорошо, только пусть оставит в покое мою рубашку. Я получил все это в обмен.

— Только пусть не врет, — засомневался Гоэль, и лицо его выразило великую озабоченность степенью моей правдивости.

— Клянусь жизнью моих родителей, что это сущая правда. Я поменялся с Альдо. У меня в кармане есть даже подписанный договор. Вот. Пусть сам убедится. В обмен на велосипед, который я сегодня получил в подарок от моего дяди.

— Дяди Йоцмаха, — ввинтил Гоэль.

— Дяди Цемаха, — поправил я.

— Девчачий велосипед, — сказал Гоэль.

— Но зато с фонарем и динамо, — не сдавался я.

— Альдо Кастельнуово, — сказал Гоэль.

— В обмен, — уточнил я. — Вот и договор.

— Хорошо, — сказал Гоэль. Произнеся это слово, он погрузился в раздумье. Было тихо. Вокруг — на небе и во дворах — все еще стоял день, но уже чувствовались запахи приближающегося вечера. Нарушив молчание, Гоэль вновь заговорил:

— Хорошо. А теперь ему предстоит еще один обмен. Т-с-с-с! Шмарьяху! К ноге! Поди сюда! Сидеть! Молодец, хороший пес. Вот так! Это — Шмарьяху. Пусть он взглянет на пса, прежде чем решит, пусть взглянет. Сегодня уже такие псы не водятся. Даже за пятьдесят лир

На резкий свист Гоэля и его окрик «Шмарьяху» из глубины двора вылетел пес-волкодав, почти щенок, возбужденный, прыгающий, часто дышащий. Этот пес весь дрожал, не мог устоять на месте, кружился в каком-то радостном танце, взрываясь от переполняющих его чувств, он беспрерывно вилял не только хвостом, но и всей задней частью своего тела.