— Хватит! Сидеть!
В мгновение ока Шмарьяху перестал ластиться и подлизываться, разом переменился, уселся у ног, поджав хвост, с выражением добродетельной задумчивости. Пес подался вперед, вытянув спину и морду, будто на кончике черного носа он удерживал монету, стараясь изо всех сил не терять равновесия. Лохматые уши его стояли торчком, весь он был сама серьезность и скромность. В эту минуту пес походил на мальчишку-оле,
— Умри! — рыкнул Гоэль хриплым голосом. Пес мигом рухнул на землю, вытянул передние лапы и положил на них голову, всем существом своим выражая вселенскую покорность, нежную поэтическую печаль; хвост его застыл без движения, уши поникли, словно в отчаянье, дыхание замерло. Шмарьяху и глазом не моргнул, не шевельнулся даже тогда, когда Гоэль выломал ветку тутового дерева, росшего за забором, и лишь тонкая дрожь, пробежавшая от хвоста к морде, всколыхнула его светло-коричневую шерсть. Но как только Гоэль швырнул ветку и страшным голосом крикнул: "В-з-з-зять!", пес ринулся с места, нет, не ринулся, а, расправив незримые крылья, взмыл в воздух, как взлетает пламя костра, описав в полете три-четыре дуги; быть может, так проявлял он бурную ярость, по-волчьи оскалив челюсти, и в разверзшейся черно-красной пасти я мельком приметил его острые клыки. Выполнив свою миссию, Шмарьяху вернулся на место, положил ветку у ног хозяина и снова распластался на земле в немой рабской покорности, будто хотел объявить, что награды он не заслуживает да и ничего не просит, он лишь исполнил свой долг, как нечто само собой разумеющееся, а уж два-три ласковых прикосновения — это ведь совсем немного, не правда ли?..