Да не по вкусу она пришлась буржуям. Сколь всяких врагов сразу объявилось у трудового народа! Поналезли в Сибирь и белочехи, и французы, и англичане, и польские легионеры. А главное — адмирал Колчак с недобитыми офицерьем и буржуями. Загорелась огнем вся матушка Сибирь: гражданская война пошла. У беляков винтовки, пушки да пулеметы, а у нас, партизан, берданки да пики. Вот и попробуй, повоюй! Но народ не сломишь. Одни воевали, другие помогали им кто чем мог. Доводилось и мне помогать: перевозить партизан на другой берег. Спишь, бывало, ночью и вдруг — бах, бах, та-ра-рах! Такая пальба в лесу или в селе откроется, что из избы выйти страшно. И вот как-то после такой неспокойной ночи вышел я к бору леснику срубить. Гляжу, человек лежит. Подхожу к нему, а он, молодой, смотрит на меня и слезы в глазах. Шевелит губами, сказать что-то хочет, а голоса нет. Присел к нему, ухо ко рту приставил. Слышу говорит: «Фляжку…» А я жду, может, еще что скажет. Он громче и будто с досадой: «Фляжку, фляжку…» Два раза повторил и на реку показал. Посмотрел я, а сбоку у него фляжка висит. Пить хочет, думаю. Взял ее, отвинтил пробку. Он жадно смотрит на мои руки, а сказать ничего не может, только губами шевелит. Наклонил я фляжку, она пустая: давно, видно, воду выпил, бедняга. Побежал я в избу за водой. Прибегаю обратно, поднимаю голову партизана, чтобы напоить, я он уже умер!.. Всю жизнь теперь виню себя, что не смог напоить человека перед смертью.

Бакенщик умолк, посидел так с минуту, потом со вздохом произнес:

— Да… Погоревали мы с Дарьей Семеновной, с бабушкой, значит, поплакали. Но что делать? Ему уже мы ничем не могли помочь. Выкопали могилу у сосны и похоронили. А памятник я поставил, когда Советская власть укрепилась.

— Так и не знаете, кто он, этот партизан? — спросил Левка.

— Нет, сынок, не знаю: ни бумаг, ни оружия при нем не было.

— Тогда откуда вы узнали, что он партизан? Может, он и не партизан вовсе?

— Ну, милый, мы таких людей с одного взгляда узнавали.