— Им правду говоришь, а они…

Левка с состраданием оглядел Мишку, его припухшее лицо, качнул головой.

— Ну, Пантагрюэша, ну, враль!.. — И уже другим тоном: — Вот что: иди вымой рожу и — умолкни. Не то я за себя не ручаюсь. Айда, Василь.

Левка легко, через ступень, запрыгал к дому. Только выбрался во двор — из сеней вышел бакенщик. Это был высокий кряжистый старик с густыми, побеленными сединой волосами. Он приветливо оглядел Левку.

— Чей такой будешь?

— Я к Борковым в гости.

— А, племяш Марии Николаевны… На рыбалку?

— На рыбалку.

— Ну, ни пуха, как говорят, ни пера вам. — И принялся работать по хозяйству.

Левка, как увидел деда, сразу про обелиск вспомнил: расспросить бы!

— Он у тебя не злой? — спросил Васю.

— Кто? Дедушка-то? Вот уж придумал!

— Поговорить с ним надо…

Выждав удобный момент, когда бакенщик присел на чурбак и достал черную прокуренную трубку, Левка подошел к нему.

— Дедушка, это правда, что вы партизана похоронили?

Дед Андрей сдвинул лохматые и тоже седые брови. Левка чуть оробел, подумал, что бакенщик рассердился за неуместный вопрос. Но дед ответил просто:

— Да, похоронил.

— Расскажите…

— Да что рассказывать-то, — проговорил бакенщик, раскуривая трубку. — Давно это случилось, да и история короткая…

Подошел Вася, присел возле деда, рядом примостился Мишка. Он так и не умылся и поэтому избегал смотреть на Левку.

— Жили мы тогда с бабушкой на этом же месте. Но только здесь не было ни этого дома, ни сарая. А стояли махонькая избушка да дырявый навес. Одно и было в ту пору хорошего — молодость наша и думка о счастливой жизни. А счастья мы, пожалуй, и не увидели б, кабы не грянула революция.