— Слушай, Сережа, ты не мог бы остановиться где-нибудь на обочине и проверить колеса?

— А что, тебе кажется, что колесо спустило? — испугался Сергей и тут же свернул вправо, затормозил и выскочил из машины.

А Машка, снова расхохотавшись как сумасшедшая, выскочила из машины и с индейскими воинственными воплями типа «о-о-о-о-о-у», похлопывая себя ладошкой по губам, почти кубарем скатилась по высокой густой траве вниз, на пашню и побежала к кустам. Следом за ней припустился, немного дав влево, Никитка.

— Вот поросята, — выругался Горностаев, до которого только что дошло, как его разыграли. Он вздохнул, замер, прислушиваясь к своему организму, после чего перебежал дорогу и тоже скрылся в показавшихся ему райскими кущах.

Маша вернулась помрачневшая. Видать, запас ее веселья и беззаботности был на исходе. Она страдала, чувствуя приближение поста ГАИ.

Машина вырулила на трассу и, набирая скорость, двинулась дальше.

— Не дрейфь, — как мог успокаивал Машу Сергей и один раз даже слегка провел рукой по ее плечу, благо она сидела по правую руку от него. Совсем рядом. Он даже чувствовал аромат ее духов или мыла… — Подумаешь, остановят… Вернемся обратно.

— Вот именно, — поддакивал ему Пузырек, стараясь тоже не думать об этом. — Вернемся, это как пить дать. Ну не посадят же они нас в тюрьму. Там, говорят, на одну койку по четыре человека, а в камере вместо положенных сорока коек — аж восемьдесят…

Он чуть не поперхнулся своими словами, когда увидел нацеленное на него из зеркала заднего вида гневное и одновременно презрительное лицо Горностаева. Он сразу понял, что сказал лишнее. Замолчал, чувствуя, как щеки его начинают полыхать огнем. Они всегда полыхали огнем, когда ему было стыдно или страшно.