И вот мы залегли в этих неопределенного цвета плащах и шляпах и с "калашниковыми" в руках и глушим коньяк "Наполеон". И время от времени пялимся на часы. Поезд с клиентами уже должен быть на подходе.

Мне как раз протянули бутылку, когда мобильный за пазухой у Кровавой Мэри затрещал как дятел. Она положила "Байард" на щебенку и, перекатившись на спину, устроилась, словно на тахте у себя дома. – Это ты, поросенок? – проговорила она своим грудным голосом.

Мы навострили уши. Мы любим подобные эротические сеансы, да и случаются они нередко.

– Хотел бы я быть этим поросенком, – прохрипел Карлюкин. Я бы тоже хотел быть этим поросенком. Мы все хотим быть этим поросенком, за исключением разве что Пригова. Потому что атаманша наша – баба ядреная.

– Ну ты как? – продолжает Мэри. – Почему не спишь? Ты сейчас должен спать и видеть красивые сны. Договорились? Живо представляем себе эту картину: "поросенок", развалившийся в постели, пышные усы, густая поросль на груди, в которой тонет золотая цепь, – и завидуем еще больше. Почему-то ей всегда хотелось, чтобы "поросенку" снились красивые сны.

Атаманша отправляет мобильный назад за пазуху и благодушно бросает:

– О'кэй.

До нас доносится гул приближающегося поезда. – Клиенты, – шамкает Мутант и растягивает губы в дьявольской усмешке.

Мы слышим, как состав замедляет ход и останавливается как раз напротив нас. Это и должно было произойти. Он всегда останавливается здесь, с точностью до сантиметра. На его боках красуется замызганная надпись: "Москва – Берлин". – И чтобы тихо, – командует Кровавая Мэри, вытягиваясь во весь рост с "байардом" в руке.

Забросив автоматы за спину, мы живо карабкаемся по насыпи и рассредоточиваемся по вагонам. Я работаю в звене с Карлюкиным и Мутантом. Мутант отпирает дверь вагона специальным ключом, и мы вваливаемся внутрь. У проводников, естественно, забаррикадировано – уже ученые. Следующую дверь неожиданно легко удается отомкнуть.