Мы с Малинским посмотрели друг на друга. Оба понимали, что бригады больше нет и возродить ее нам не под силу.

– Кассу делим поровну, – сказал он мне.

– На троих, – отозвался я.

– Кто третий?

– Карлюкин.

– Согласен. Сейчас доберемся до Хутора, и я займусь твоим плечом.

– Да уж не помешает. – Кровь обильно стекала по моей руке.

Мы принялись осматривать "Мерседесы", выбирая два лучших. И в одном из них неожиданно обнаружили атаманшу. У нее была прострелена шея и что-то булькало внутри.

И надо же, как раз в этот момент у нее за пазухой затрещал телефон. Непослушными руками она достала его, несколько раз булькнула в трубку, жадно впитывая в себя льющийся из мембраны голос, и потом ее взгляд остекленел.

Настала моя очередь, и я прижал к уху согретую ее телом пластмассу.

– Да, поросенок? – сказал я хмуро.

На том конце провода молчали. И я молчал.

– Позовите, пожалуйста, маму, – раздался, наконец, капризный детский голос. – Я еще не все ей успел рассказать.

– Никакой мамы здесь нет, – отрезал я. – И не смей больше звонить. Слышишь ты, гаденыш?! – И бросил трубку атаманше за пазуху.

Конечно, каждый из нас об этом догадывался. О том, что вовсе не с любовником воркует Кровавая Мэри. Но нам больше хотелось верить в волосатого любовника и, лежа на щебенке у промозгшей безлюдной насыпи, представлять себя на его месте в теплой постели. Это был наш миф, и мы не желали с ним расставаться.

Мы оставили атаманшу в машине. Пусть шестисотый "Мерседес" станет ей чем-то вроде погребального саркофага.

– Жаль, коньяка не осталось, – сказал Малинский.

И мы тронулись в

ПУТЬ

был залит безжизненным светом. Я поцеловался взасос с бутылкой водки и протянул ее Карлюкину. Но тот отрицательно покачал головой. Он жрал киви, и сок стекал с его подбородка.