Он сидел один, откинувшись на спинку глубокого кожаного кресла. Лицо бледное, глаза закрыты. Он не открыл их, когда мы вошли в комнату, и Маргарет помогла мне положить Эмили на кожаный диван. Уложив сестру, Маргарет подошла к отцу и положила руку на плечо.

— Ты знаешь, папа, что это было убийство?

Он утвердительно кивнул.

— Кто сказал тебе об этом?

— Эбен. — Он едва двигал губами. — Я встретил его на улице.

— Ты не поднимался наверх?

— Нет.

— Я принесу тебе вина. — Она похлопала его по плечу и вышла из библиотеки, оставив нас троих в атмосфере гнетущего молчания, которое хуже, чем раскаты грома. Первым заговорил старик. Он открыл глаза и посмотрел на Эмили, лежавшую на диване и время от времени вздрагивавшую.

— Это ты нашла ее? — спросил он, все еще не двигаясь.

— Да… Пожалуйста, папа, не будем об этом.

— Ты ничего не слышала?

— Нет. Я одевалась, и дверь в мою комнату была закрыта.

— А Маргарет?

— Не думаю. Она принимала душ. Когда я окликнула ее, в ванной текла вода.

Маргарет принесла бокал портвейна, и старик выпил его. Он был маленьким, но за последние несколько минут как бы усох. Энергичный маленький человечек, он выглядел моложе своего возраста и был такой же неотъемлемой частью Полумесяца, как георгины миссис Тэлбот или тополя, растущие у наших домов. У него были свои привычки. Мы могли проверять часы по времени его выхода на ежедневную прогулку во второй половине дня и знать, что по календарю уже наступила осень, когда он надевал осеннее пальто.

Сейчас он если и был поражен, то скорее ужасом, чем горем. Человек вряд ли может быть поражен смертью жены, которая болела уже двадцать лет и не вставала с постели более десяти.