— Какое дитя, у них был мальчик? — спросил Мишель.

— Никак нет, барышня, — неохотно отвечал Трофим.

— А сейчас где этот капитан? — не унимался Мишель.

— Далече, — отвечал Трофим, и огонёк в глазах его погас.

— А ты ещё воевал, дедушка Трофим? — вмешался Топотун.

— Воевал.

— Где?

— На площади, — отвечал старик и нахмурился.

— На какой? На Красной?

— Эх ты, учёный, — пробурчал Трофим, — думаешь, что на всём свете, кроме Красной, и площадей-то нет? Ещё какие площади-то есть, не хуже ваших!

— А ты сам не московский, что ли?

— Я питерский, — сказал Трофим и посмотрел на часы, — а и пора вам, молодцы, за дела браться.

— А оружие где? — не сдавался Топотун,

— Какое оружие?

— То, которым воевал.

— Не оставляют оружия солдатам после войны.

— И у тебя нет ничего? Ни сабли, ни пистолета?

Трофим внимательно посмотрел на скуластое хитрое лицо Топотуна.

— Ишь ты каков, парень! — сказал старик. — Да нет у меня ни сабли, ни пистолета.

— Ей-богу?

— Стану я ещё тебе божиться! — рассердился Трофим. — Ступай себе, куда ноги несут…

— Эх, вашбродь, — грустно проговорил Топотун, когда мальчики возвращались из флигеля в большой дом по просторному двору, под деревьями, засыпанными снегом, — пролезли бы в тайник, ежели бы ключ подобрать…

— Что ты, — гневно сказал Мишель, — это нечестно! Мишка вздохнул.

— Точно так, нечестно. Разве что в скважину подсмотреть удастся…

— Гляди, — сказал вдруг Мишель, — вокруг стволов берёз снег опал, лежит валиком. Знаешь ты, что это значит?

— Знаю, вашбродь, — отозвался Мишка, — в деревне говорили, что это, стало быть, к весне.

— К весне, — грустно повторил Мишель и поглядел на серое, зимнее небо. — Тебе-то хорошо, ты по всему городу бегаешь, а я…