— Кавалерия? — предположил Мишель.

— Да, кирасиры, — сказал Трофим, — то есть тяжёлая кавалерия, которую Наполеон только к концу боя всегда пускал.

— II это был конец? — спросил Мишель.

— Да, все мы поняли, ребята, что долго нашей батарее не устоять. Батарейный наш командир, молодой ещё был офицер при Бородине, обернулся и кивер на затылок сбил — гляжу, у него пот крупный на лбу. И тут снизу, в гору грянула ещё французская пехота! Лезут на холм в лоб, орут, штыки наперевес, сами как синие муравьи, много их… Попали мы между двух сил! А они с утра на нас зубы точили — наши-то пушки в середине позиции больше всего их косили, да картечью мы их резали сверху вниз, как камыш. И вот настал наш черёд…

Трофим поднял голову. В его тусклых, бледно-голубых глазах засветился огонёк.

— Рубились чем попало. Разок ещё успели дать картечью из пушки, а далее уже врукопашную, тесаками, железом всяким. И гляжу я, дюжий ихний офицер над нашим батарейным капитаном саблю занёс сзади. Батарейный голову повернул, лицо у него бледное, по щеке кровь бежит… И сейчас-то, кажись, я это лицо во сне вижу, а дело-то было давным-давно… Трофим остановился.

— Ну и что же? — спросил Мишель.

— Я банником ударил француза по голове, он упал. Да тут и меня кто-то по башке сзади огрел…

— Ты спас капитана! — воскликнул Мишель.

— Не знаю, ребята, я ли, судьба ли… А только мы с капитаном нашим живы остались. Меня ночью унесли с батереи наши обходные, я возле костра очнулся, и капитан там был, да я его не сразу узнал, вся голова в белых повязках. «Ну, говорит, Трофим Капустин, ещё нам с тобой воевать»… Взял меня после войны к себе в денщики и вольную мне выправил. Я мог бы уйти в деревню, да нет, остался. Уж больно хорош был капитан, да и дитя ихнее мне приглянулось. С тех пор у них в доме жил, хоть и не крепостной.