— Такова жизнь, — пожал плечами Бурлаков, — это диалектика. Всегда кто-то оказывается съеденным. Раз есть хищники, должны быть и жертвы.

— Закон джунглей, — усмехнулся Горохов, — выживает сильнейший.

— Вы сегодня настроены меланхолично. Идемте к машине. Становится холодно.

— Наше правительство могло бы наградить этих ребят. Хотя бы посмертно, — негромко заметил Горохов.

— А за что? Чем мотивировать награждение? Достаточно того, что мы знаем об их мужестве. А семьи получат приличные пенсии.

— Вы циник?

— Сентиментальность нынче не в моде. Мы победили и остались в живых. Все остальное — альтруизм, морализирование. Мы были альтернативой греху. И мы победили. Потому что дрались за правое дело.

— Нет, — убежденно сказал Горохов, — альтернатива греху — служение дьяволу, полковник. Грешник — верует. В Бога. Грешит, но верует. И оттого он — с Богом. А мы с вами… Вы в Бога верите? Вот и я тоже. И оттого мы не с Богом.

Тогда с кем? То-то… — И, разорвав конверт на мелкие кусочки, Горохов бросил обрывки в реку и зашагал, сильно хромая, к машине.

— Подождите! — крикнул озадаченный Бурлаков. — Тогда почему Бог допускает подобную альтернативу?

Горохов повернул голову, подумал немного и сказал:

— Может, потому, что он оставляет людям право выбора?

И зашагал дальше.

— На выход, — раздался громкий голос, и он легко поднялся. Сокамерники молча смотрели ему вслед.

Длинный коридор, лязг тюремных дверей, следующий коридор. Привычные крики надзирателей. Привычные возгласы конвоиров. Еще один коридор. Еще одна дверь.

— Стоять. Руки за спину, — еще одно напоминание.

Они вошли в комнату. Сидевшие за столом двое офицеров мрачно посмотрели на вошедшего. Конвоир тяжело дышал за спиной. Офицеры ждали привычного рапорта. Но он упрямо молчал. Наконец один из них спросил: