Только лески дядя покупал в магазине. И удочки. И ещё кое-что. Но всё это он потом переделывал. Переделывал дядя отлично. Дядя всегда всё делал отлично, с любовью. «Никогда, ни в каком деле нельзя халтурить!» — говорил дядя. Халтурить — это значит делать плохо. Дядя никогда не халтурил, даже в мелочах, даже что-то переделывая. А переделывать дядя любил. Мой дядя переделывал жизнь, а не то что какие-то там поплавки! Дядя очень любил стихи Маяковского: «Надо жизнь сначала переделать, переделав, можно воспевать!»

— «…переделав, можно воспевать!» — напеваю я шёпотом и слежу за поплавком.

Я смотрю только на поплавок. Но боковым зрением я вижу папу и дядю. Я вижу, как они закидывают свои удочки. Мы не разговариваем — разговаривать на рыбалке нельзя, потому что может услышать рыба. Она может услышать, что о ней говорят, и уйти. А напевать можно — но так, чтобы рыба не слышала. Напевать даже полезно — это помогает сосредоточиться.

— «Надо жизнь сначала переде…» — напеваю я и вдруг вижу, что мой поплавок вздрагивает и ложится на поверхность воды…

Это лещ! Лещ всегда так клюёт. Я подсекаю и чувствую на крючке здоровую рыбу.

— Дядя! — кричу я. — Дядя!

Дядя уже бежит ко мне. Он бежит с подсачником. Дядя берёт в руки мою удочку и осторожно вываживает рыбу. Ну конечно, это лещ! Вот он поворачивается боком в воде у берега. Какой здоровый! Удилище в руках у дяди изогнулось дугой. Одной рукой дядя держит удилище, а другой — подводит под леща подсачник. Выдёргивать такого леща на воздух нельзя — он сорвётся. Он слишком тяжёлый. Наверное, килограмма два. Вот это рыба! Дядя подсачивает его и вынимает из воды.

Лещ прыгает на берегу, ударяя хвостом по яркой зелёной траве, серебристый, бокастый, широкий — как доска. Как он красив на зелёной траве! Как расплавленное олово!

— «Надо жизнь сначала переделать, — ору я в восторге, — переделав, можно воспевать!» — и приплясываю вокруг леща.