Он прошел мимо меня, задев край одеяла.

- Вот здесь, - сказал папа, - на этой мирной городской площади его казнили. А я стоял у этого окна и ничего не знал. Меня в это время переодевали, маскировали, вели со мной разговор, только чтобы я не догадался.

- А вы считаете, - спросила Даля, - что вам тогда нужно было все сказать?

- Не знаю, - ответил папа. - Вероятно, нет... А может быть, и да... Всю войну мы надеялись. Нам сообщили, что он пропал без вести. Мы думали, а вдруг... На фронте я все искал тех, кто был в начале войны в Прибалтике. Встретил одного. Он мне сказал, что видел его не то в августе, не то в июле сорок второго где-то уже в Брянских лесах. Я обрадовался, думал значит, ему все же удалось выскочить отсюда. Матери написали...

- А ты похож на него, - сказал Бачулис - И голосом даже...

- Миколас, в другой раз, - попросила Даля.

Она опять хотела помешать их разговору.

- Нет, нет, - сказал папа, - сейчас.

- Уже ночь, - сказала Даля. - Мы разбудим детей.

- Он стоял здесь, - вдруг сказал папа.

Я приоткрыла глаза, потому что мне было очень интересно, где стоял он тогда. Я видела папину руку, которая протянулась к стене, и мне почему-то стало жутковато, и я зажмурила глаза, и еще я подумала, как сейчас трудно папе. Он, вероятно, видел своего отца, будто тот живой, будто стоит у этой стены.

- Ему трудно было держать меня на руках, и он прислонился к стене, чтобы не упасть, - сказал папа.

Бачулис покашлял, но промолчал.

Я знала, что папу принес дедушка. Впервые назвала его про себя дедушкой, потому что трудно называть так человека, которого никогда не видела. Но теперь он вдруг стал для меня как живой, я ведь столько про него знала. Значит, ему трудно было держать папу на руках, и он прислонился к стене. "Завтра надо будет постоять около этой стены", подумала я.

- Он был выносливый, - сказал папа. - Двое суток нес меня голодный, контуженый. - И попросил: - Расскажи мне, Миколас. Я ничего не помню.